Отиа Иоселиани: Я, ЧТО, ГОВОРЮ ДЛЯ СОБСТВЕННОГО УДОВОЛЬСТВИЯ?!

Отия Иоселиани и сами знаете кто

Отия Иоселиани и сами знаете кто

Тепло пастельных тонов встречает гостя, приближающегося к жилищу г-на Отиа Иоселиани. Встанешь у калитки, и, вышедшая на лай Пацуры, Тамар Геловани, с неповторимым имеретинским радушием и простотой, приглашает:

— Пожалуйте! Я – референт г-на Отиа.

— А я – свой собственный.

Шутка принята, и, несколько освоившись, я перешагиваю порог дома г-на Отиа, как Цезарь Рубикон,- будь что будет!

А было то, что превратилось в интервью – обращение великого писателя к нации.

А пока, скромное приветствие:

— Как поживаете, батоно Отиа, все ли у Вас хорошо?

— А кому хорошо в этой стране?! Если кто-то сказал, что хорошо, держись от него подальше – кабы чего не вышло…

— Большое спасибо, что согласились на интервью.

— В последнее время я не даю интервью. Вот, тебе не смог отказать, а то бы…

И начинается эмоциональная беседа, проникнутая высоким разумом, прорывается вдруг СЛОВО ПИСАТЕЛЯ, ОБРАЩЕННОЕ К АНОНИМНОМУ АДРЕСАТУ, ИМЯ И ФАМИЛИЮ КОТОРОГО МЫ ОБА ЗНАЕМ, И ЗНАЕТ НАШ ЧИТАТЕЛЬ.

ЗАДРАВШИ НОС И ХЛОПАЯ УШАМИ…

— Говорил же я тебе? Говорил, говорил, говорил… А не нравятся мои слова, скажи свои, и отыщем что-то среднее… Тебе говорю, тебе! Совсем не считаешься со мной? Я что, пёс? И на собачий лай мы обращаем внимание. Может, я чем провинился? Почему ты так задрал нос, сынок? Зачем я говорю с тобой об этом – для собственного удовольствия? Тот, кто говорит с тобою неприятно, и себя чувствует так же. Разве не предпочтительнее мне тебя восхвалять, и хорошее настроение – у тебя и у меня? Но дело – труба, и страна не дает нам такого права и возможности, ведь так? Ну, а ты воздел очи горе и ухом не ведешь!

Батоно Отиа, сомнительно, чтоб адресат прислушался к вашим увещеваниям…

— …давно уж мы страдаем национальным полоумием, и, вообще, самый страшный наш недуг сформулировал еще Илья Чавчавадзе в своей «Счастливой нации». Для нашего народа, это стихотворение надо бы расклеить на все стены.

Это нация, которой надо управлять кнутом, а то чуть дашь послабление, – и она уж на плохой дорожке.

— Да, но теперь не только кнутом, но и дубинками охаживают…

— А это, чтоб совсем обезумели… Ударишь, и то не поймет… Я не впускаю в дом этих… как его?… политиков. Иногда они как-то просачиваются (далее выяснится, что он говорит об Ираклии Аласания). Ты, говорю, о каких выборах рассуждаешь? Как может человек сделать выбор, когда не знает, что делает?! Если я буду выбирать человека, то у меня все должно быть прояснено, я буду знать, на что он способен. Я выберу его, и никто не заставит меня передумать. Как можно заставлять – отдай голос тому-то и тому-то! Придет какой-нибудь полоумный:

— А кудай-то бамажку бросать?

— Да, вона, туды.

Вот он и бросил, а зачем бросил,- не ведает, и не интересуется, ибо еще с коммунистических времен приучен – должон бросить чегой-то кудай-то.

Вот, сударь, мое село Гвиштиби. Дальше есть село Губисцкали. Когда были последние выборы Шеварднадзе, отправился я посмотреть, пришел ли кто? Гляжу, ползают единицы. Процентов 20, разве что, пришли на выборы. А послали-то отсюда 85% в пользу Шеварднадзе! Я сказал им, что столько народу, и вовсе, не было. Да, все, кто пришел, «бросили»-де за него. А кто не пришел, говорю?! Пойми ты, оттуда позвонили… Нет, нельзя говорить о выборах в этой стране, где люди не со-об-ра-жа-ют.

Телевидение уничтожило все, если что и оставалось у нас от мышления. Прикончило. Несколько газет, которые еще борятся, бедняги…

«ВИТЯЗЬ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ» НАПИСАН НА ЭТОМ ЯЗЫКЕ. ТЕБЕ НЕДОСТАТОЧНО?!

— Уселся тут, тоже мне… Ладно, с головой плохо, вот и уселся, а то бы ни-ни… Но что ж ты делаешь, зачем тебе это, что ты всё тащишь, кого нагнал сюда, на нашу голову?

— Вы имеете в виду преподавателей английского?

— Да. И что это за грузинский, что, алфавит не должен знать?! «Витязь в тигровой шкуре» написан на этом языке. Тебе недостаточно?!

Вот, в чем несчастье…

Говоря о нынешнем времени, Вы, батоно Отиа, однажды упомянули Давида Клдиашвили и его рассказ «Свиньи Вакулы». Неужто, наша страна обречена на «осквернение свиньями Вакулы»?

— Знаешь, почему упомянул? Давид Клдиашвили был великим писателем, и замечательно изобразил пример людской безрассудности, когда человек фетишизирует чиновничество. В «Свиньях Вакулы» Шаша – Александр Шаракадзе – чиновник на имперской службе. Галактион умоляет Шашу приехать, чтоб припугнуть человека, свиньи которого перерыли его огород, и объясняет изумленному чиновнику, мол, приходите вместе с вашим секретарем, пусть только вас увидят у меня, и больше ничего не нужно.

«- И твоего соседа это напугает?

— Да, напугает!.. Что Вы, да при виде вас у него душа в пятки уйдет!»

Вот, какова полоумная нация.

Было же тогда какое-то дворянско-княжеское военное училище. Никто нас туда не загонял, сами влезали, и становились служителями империи. И не считалось, что это плохо! Вот, мол, чиновник, увешанный орденами да медалями. Мы этого не сознавали.

— Не сознавали, или делали намеренно,- для карьеры, так сказать?

— Извольте, вполне доступный пример тому. Вон, Отар Иоселиани, из нашенских, великий кинорежиссер, он из Гвиштиби, родня нам. Его дед – большой чиновник, Константин Варшавский! Даже в музее есть его портрет. Почему Варшавский? Потому что он взял Варшаву…

И ЯВИТСЯ, КАК ИЗБАВЛЕНИЕ, УЧЕННАЯ В РОССИИ МОЛОДЕЖЬ

— В это время в Тбилиси возвращаются отучившиеся в Петербурге «теркдалеулни» («испившие воду Терека».- Пер.). Чудо, ниспосланное Богом: Илья, Акакий, Важа, Нико Николадзе, еще назови, кого хочешь.

Сергей Месхи.

— Сергей Месхи – какой редактор и какой мыслитель! Здешний он, из села Риони. Но это не имеет значения: я не могу распилить или расчленить Грузию.

В это время прогремели они.

Григорий Орбелиани, большой поэт, которого очень уважали как поэта, знали ему цену. Управлял не только Грузией, всем Закавказьем распоряжался, наместник царя, царь на его территории.

Он сам великий мыслитель: «Язык забвенью предан, нации конец…» И ничего в руках…

И тут появляются, как спасение, молодые люди, учившиеся в России.

Может, об этом поподробнее?

— Это было само собой разумеющимся, ибо мы были привязаны к России. Там учились все. Потом мы открыли училища здесь, при поддержке той же России, между прочим. Как можно это отрицать?! Хотели мы того или нет, тогда это была одна страна. Как ты можешь отказываться от русской литературы, когда ее почитает все человечество?! Запутался, заблудился и совсем ополоумел? Искусство — общечеловеческое достояние и счастье. Независимость – одно, но, что, независимо мы начали и закончили все?!

XIX век – век Пушкина, Толстого, Достоевского и других корифеев – можно это отрицать?! Да, что ты, что ты! Взаимоотношения писателей и, вообще, творческих людей, всегда были тесными – и мы ездили, и они приезжали. Мы переводили, нас переводили. Происходило взаимообогащение культур.

Сейчас мы рассеяны по всему миру, в поисках куска хлеба – расширили, так сказать, ареал обитания.

— 20 тысяч грузин живут только в Барселоне. Пригласили меня недавно для встречи с грузинскими эмигрантами. Мы повезли отсюда икону. Арендовали они какой-то светский зал, установили иконы, мол, церковь это. Какая же это церковь, говорю?!

Строим, говорят, новую церковь в Барселоне. У них есть одна старая католическая церковь, и ее тоже хотим попросить, освятить, а то нас много, одной не хватит.

ВРОДЕ КАК, ПОРАДОВАЛИ МЕНЯ. А ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО ОЗНАЧАЕТ НА САМОМ ДЕЛЕ? СТРОЯТ ЦЕРКОВЬ, ЗНАЧИТ, СОБИРАЮТСЯ ТАМ ОБОСНОВАТЬСЯ, И В ГРУЗИЮ НЕ ВЕРНУТСЯ.

В деревнях не осталось людей. Когда вернулся из Испании, решил своими глазами увидеть, и поднялся, прошел Лечхуми, Нижнюю Сванетию. Село Арисцана было очень хорошим. Ни души, совсем опустело. Мост построили, ГЭС справили, и церковь новая – все сделали. Был один человек, Миндиа Чарквиани, имел несколько ульев. Учил я его про пчёл. И тот уехал в Тбилиси, к брату, да и отравился газом… Кто-то еще остался в Ушгули, но Кала, Ипари – пусты.

Не видят этого там, наверху?

СААКАШВИЛИ, ВМЕСТЕ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ, ЗАБРАВШИЙСЯ В ПЕЩЕРУ

— Вон, село Чхутелия, в Лечхуми. Доброе было село. У них было 500 учащихся, сейчас – 15. Учеников приводят ко мне, и я всех принимаю,- может, удастся как-то убедить ребенка: загляни, детка, в книгу, все плоды человеческого разума – в ней. Не будешь читать,- вернешься в пещеру!

— Взошел же Саакашвили, со товарищи, в пещеру…

— Взошел он… Явился он ко мне однажды. Я, если заранее не знаю, никого не впускаю в дом. Вносят свои биотоки тут. Как запустишь этакого кого-то, потом и не знаешь, что с тобой, да только ты уже не ты. Поэтому я заранее должен знать, кто идет, что из себя представляет, верен ли он моей стране… Этот явился с Шашиашвили.

— С Темуром?

— Да. Не был тогда еще президентом, но уже без пяти минут… Встал, вон, в дверях. Мы и тогда смеялись,- подпрыгивал чего-то…

Поди сюда, говорю, садись! Сел… Куда ведете нашу страну? Еще тогда все было очевидно. Что творите? Не хотите искусства, не хотите культуры, не хотите знаний, просвещения, не хотите мышления, не хотите дела? А чего тогда языком мелете? Вы тянете нашу страну назад, в пещеру!

Нет, батоно Отиа, говорит, мы не в заднюю, мы в переднюю пещеру идем.

Это, что, каламбур?

— Это его слова, я ничего не прибавил! Сами они в задней… Человек не существует вне искусства, первобытный человек рисовал на стенах пещеры! Этот идет в пустую.

— Зато, посреди зимы, в Местии, поют и танцуют украинские девочки.

— Не думайте, этому ничто не поможет, пока у Грузии не будет грузина. Только здесь грузина, к сожалению, уже не существует. Потому что, куда он поехал, — видишь, церковь строит, т.е. навсегда потерян для страны.

Миллион человек ведь сбежал? Или меньше, или больше…

ПРИШЛА ЖЕ, ВОН, ВЕСНА!

— Пришла.

— Уже середина марта…

Автозавод у нас здесь был один, из Германии привезенный, или что-то… Ни завод не годился, ни машины. Ну так, улучшай, как сейчас говорят, проведи модернизацию, не вывози в Стамбул – по частям, ломом. Это, между прочим, делалось и во времена моего хорошего друга, Эдуарда Шеварднадзе.

Когда Саакашвили пришел вместе с Шашиашвили, знаешь, чем он это объяснил? У тебя, мол, есть биогаз. Это был навозогаз. Навоз надо взбить в моче, он выделит газ. Пробный был. Мне поставили: если, мол, ты скажешь, народ поверит, что он хорош.

Посмотреть я никому помешать не могу, для того он тут и стоит, чтоб смотрели.

— Ну, каково?,- спрашивает.

— Хорошо,- говорю.

— А если будем производить?

— Нет,- говорю.

— Но, ведь, хороший же!

— Тут трудиться надо. И кто у нас станет ходить за коровой и собирать навоз? Мы хотим такой газ, который включишь, как свет, и употребишь,- говорю.

Не уходит, а ведь и на порог-то пускать нельзя. А тут Важа (Пшавела.- Пер.) воззвал; «Сегодня гость он твой, хоть в море крови он повинен». Прочитал это ему у лестницы. Завел… и Важа с ним… Два часа пробыл у меня Саакашвили, припертый к стенке – Вы правы, Вы правы, Вы правы,- не возразил ни разу.

А ты подкрепи делом мою правоту. Трудно, что и говорить – даже Давид Строитель не помог бы, так запущена страна. Только, стоило Давиду Строителю бросить клич, как все, поголовно, выходили и отправлялись в поход. Нельзя было не идти: если ты был мужчина, нельзя было не бороться во благо своей страны.

Сейчас, даже поймаешь,- никуда не поведешь.

Ну, так, тогда Давид Строитель призывал.

— Поголовно — это значит, что Родина зовет, страна. Если ты это знаешь, тем более, если командующий не годится, значит, должен бороться еще больше.

Он человек, который ничего не осознает. Вот, весна пришла. Что мы делаем? Мы, вообще, ни на что не способны – аграрная, отсталая, изгаженная страна…

Павле Ингороква говорит, что нас было 6 миллионов, когда мы назывались страной, грузинами. Остальное были ханства. У нас было сильное государство. Сильное государство не могло быть голодным. Регулярную армию привозит тот человек. Всех надо содержать, они не пахать приехали,- воевать. И их семьи тоже надо кормить. Ты богатая страна. Богатая не может быть голодной… В то время французов было 2 миллиона. Сейчас их 58 миллионов, а от нас и половины не осталось.

У французов покупаем сейчас хлеб.

Из-за этого поехал я во Францию. Хочу узнать, что делает этот француз,- речь о сельском хозяйстве, оставим промышленность.

Прилетели. Не схожу с самолета. Выметайся, мол,- сказали бы другому. Со мной такого не позволили. Так и стою у этого трапа…

* * *

Что случилось потом? О чем будет говорить г-н Отиа, в каком направлении разовьет суждение, как проанализирует проблемы,- об этом вы прочитаете в следующем номере «Грузии и мира».

Армаз Санеблидзе
25 марта 2011 года
Грузия и Мир

Facebook comments:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *